Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 8. Кризис III века - Жан-Батист Кревье"

полумесяц, ведущий к его трону, а позади него развевались знамёна легионов, золотые орлы и изображения принцепса, а также таблички с названиями легионов, написанными золотыми буквами, – всё это поддерживалось серебряными копьями. Эта пышность действительно поразила послов ютунгов и внушила им восхищение. Они некоторое время молчали. Но вскоре, оправившись от первого впечатления от неожиданного зрелища, они заговорили – и выражались не менее высокомерно.

Они заявили, что если и желают мира, то не потому, будто их мужество было сломлено неудачей, которая едва их затронула, а потому, что убеждены: мир и союз между ними и римлянами будут полезны для обеих сторон. Они похвалились своими силами, с которыми, по их словам, римляне уже испытали на себе при Галлиене, и заявили, что если их вынудят снова сражаться, их оружие будет столь же успешным. Они предупредили Аврелиана не слишком полагаться на фортуну и не обольщаться незначительным преимуществом, обусловленным обстоятельствами, за которым могут последовать неудачи. Наконец, они объявили, что, предлагая римлянам союз, от которого те извлекут большую пользу, они требуют восстановления своих выплат [пенсий] – в противном случае станут столь же непримиримыми, сколь и непобедимыми врагами.

Аврелиан был твердо намерен не уступать ютонгам ничего и мог бы изложить свое решение в немногих словах. Однако историк приписывает ему пространный ответ, содержащий главным образом похвалы благоразумию, которое направляет все действия римлян, в отличие от варваров, всегда неистовых в своих атаках и ослабевающих при первой же неудаче. Он упрекает ютонгов в нарушении договоров и делает вывод, что им не к лицу требовать в качестве дани то, что было лишь добровольным даром или наградой за прежние заслуги. Он объявляет им, что намерен отомстить за их оскорбления, предав их страну огню и мечу, и, дабы предвестить исход, на который им следует рассчитывать, приводит в пример триста тысяч готов, недавно разгромленных и истребленных римлянами.

Посольство ютонгов не достигло цели, и войну пришлось возобновить. Если же мы хотим установить связь между событиями, то должны предположить, что ютонги действовали совместно с маркоманами, а возможно, также с алеманнами и вандалами, – тогда как Вописк рассказывает лишь о маркоманах. Мы будем использовать общее название «варвары», включающее их всех.

Аврелиан, гордый упомянутым успехом, который побудил ютонгов просить возобновления прежних договоров, задумал не просто отбросить варваров в их земли, но уничтожить их, как это сделал Клавдий, и для этого отрезать им путь к отступлению. Он расположился позади них, поставив между собой и Италией. План его был мудро задуман, если бы границы Италии были хорошо укреплены, но этого не было: варвары прорвали их и проникли в сторону Медиолана [Милана]. Тревога в Риме сразу же достигла крайней степени, и казалось, что возрождаются бедствия, которые Италия пережила при Галлиене. Страхи даже вызвали несколько мятежей, которые Аврелиан впоследствии подавил со свойственной ему суровостью.

Он пустился в погоню за варварами и настиг их близ Плаценции [Пьяченцы]. Однако, будучи всегда более склонен к атаке, чем к обороне, он позволил врагам застать себя врасплох: те, укрывшись в густых лесах, к вечеру обрушились на его армию. Римляне потерпели полное поражение, и их потери были столь велики, что возникли опасения за судьбу империи.

Тогда и сам Аврелиан начал тревожиться. Он написал сенату, приказав обратиться к Сивиллиным книгам, – мысль об этом возникла еще в тот момент, когда варвары вступили в Италию, но некоторые льстецы воспротивились, утверждая, что доблесть принцепса избавляет от необходимости взывать к помощи богов. Аврелиан, наученный опасностью, в своем письме к сенату прямо осудил такой образ мыслей и заявил, что нет ничего постыдного в победе, одержанной с помощью Божества. Тогда в сивиллиных оракулах стали искать средство от нынешних бед, и с величайшей тщательностью исполнили все суеверные обряды, которые, по утверждению жрецов Аполлона и понтификов, там предписывались. Они напоминали те, что не раз встречались в истории Республики: очистительные обряды в городе и окрестностях, гимн, исполняемый двумя хорами детей, у которых живы оба родителя, жертвоприношения разных видов. Примечательно, что Аврелиан, предоставляя все необходимое для этих церемоний, обещал прислать пленников любой желаемой народности – новое свидетельство жестокого и нечестивого обычая человеческих жертвоприношений, практиковавшегося в Риме, пока он оставался языческим.

Вописк приписывает этим жалким и преступным суевериям возвращение удачи Аврелиана. Истина же в том, что этот принцепс, будучи умелым воином и наученный поражениями действовать осмотрительнее, вновь одержал верх над варварами. Они продвинулись до Фано близ реки Метавр. Он разбил их там и заставил отступить назад, в их земли. Затем он одержал над ними вторую победу близ Плаценции и третью – на равнинах Тицина [ныне Павия], после чего окончательно изгнал их за пределы Италии. Он преследовал их даже за Альпами – если, как с большой вероятностью делает г-н де Тиллемон, отнести к этому времени сообщение Дексиппа о вандалах.

Эти народы, побежденные римлянами в крупном сражении, запросили мира. Их цари встретились для этого с императором, который не пожелал ничего решать, не узнав мнения своей армии: обстоятельство, доказывающее, в какой степени римские императоры, даже самые гордые и твердые, зависели тогда от солдат. Аврелиан собрал их и изложил дело о начатых переговорах с царями вандалов. Солдаты, уставшие от войны, в которой им пришлось пережить столько перемен, заявили, что не намерены подвергать новым рискам государство и благополучие, которыми они теперь наслаждались. Таким образом, договор был принят, и мир заключен. Вандалы обязались вернуться в свои земли, а Аврелиан – снабжать их припасами до самого Дуная. Вандальские цари, в обеспечение своих обещаний, дали заложниками своих детей и детей знатнейших военачальников, а две тысячи их конников вступили в римские войска.

Большая часть вандалов отступила мирно. Однако некоторые отряды, проходя через имперские земли, рассеялись для грабежа. Римский командующий, следовавший за ними в качестве наблюдателя, напал на них с имеющимися у него войсками и перебил пятьсот человек. Вандальские цари не только не стали жаловаться, но даже приказали пронзить стрелами предводителя этих мародеров.

Аврелиан, избавившись от угрозы с этой стороны, повел армию в Италию, где ютунги готовили новое вторжение. Но эта угроза не имела последствий, по крайней мере, насколько нам известно, и Италия наслаждалась полным миром до конца правления Аврелиана. Столь важная война заняла у императора лишь около года. Она завершилась в 271 году от Р. Х.

Аврелиан вернулся в Рим не с радостью победителя, готового вкусить в столице рукоплескания, заслуженные его подвигами, а с гневом оскорбленного государя, жаждущего мести. Я уже упоминал о некоторых волнениях, вызванных в Риме неудачным началом войны. Похоже, Аврелиан был убежден, что у этих мятежей были тайные вожди, которые двигали толпой из честолюбивых побуждений, стремясь захватить верховную власть, пользуясь вызванными ими беспорядками. Мы не знаем, были ли эти подозрения обоснованны; среди казненных по этому обвинению мы находим некоего Домициана, который, возможно, был тем самым, кто, как сообщают некоторые монеты, присвоил себе имя Августа. История также знакомит нас с полководцем этого имени, победителем Макриана при Галлиене, который утверждал, что происходит из рода Веспасиана.

Это лишь довольно слабые догадки, неизвестные Вописку, который, хотя вообще склонен хвалить Аврелиана, все же обвиняет его в излишней суровости в наказаниях, которые более милосердный государь мог бы оставить без внимания, а также в пролитии крови многих знатных сенаторов по обвинениям, часто опирающимся лишь на показания одного свидетеля, порой низкого и презренного. Потому ненависть общества стала справедливой расплатой за такую жестокость. Великие качества Аврелиана – как в ведении войны, так и в управлении государством – признавались, но любить его было невозможно, и в конце концов, как мы увидим далее, он испытал на себе то, чего должен опасаться государь, которого все боятся.

Повторяющиеся опасности, которым Рим подвергался со стороны варваров в последние годы, побудили Аврелиана укрепить его оборону. Со времен войны с Ганнибалом, то есть в течение пятисот лет, Рим